Кинаман и Кулхард сидели на кухне за рюмочкой душистого коньячка. И только немного потёртая лампа, старушка, сколько воспоминаний с нею было связано, освещала стол и небогатый гарнир, заботливо разложеный на краешке блюдца. Аккуратно нарезанные киноматью ломтики бородинского хлебушка, щедро посыпанные солью. И неряшливо раскупоренная упаковка кальмаров. Ммм, какие это были кальмары, вкус 90-х, точно такими кальмарами угощал молодого Павла Гринёва любящий отец. - Слушай, Павел - приободрился Кулхард: - а ты в каком полку служил? - Нихде. - То есть, как, нигде? - По состоянию здоровья, Холь. Киноман отвёл взгляд. За окном стояла тёплая июньская ночь. Кулхард не выдержал: - Но ведь ты абсолютно здоров! - Я давно хотел признаться тебе, Нихолай. Кинаман лёгким движением руки приподнял початую бутылку армянского коньяка. - Будем. - Вот я машины люблю, Формулу 1. И денди тоже люблю, наверное. - У меня плоскостопие, Холь. Новость шокировала Николая. Он медленно поднялся. Сиденье табурета, старательно отделанное клеёнкой, с присохшим к нему кусочком фекалий, было влажным. - Почему ты не признался мне раньше. Я всем говорил, что ты - абсолютно здоров, я верил тебе, Паша, ты подставил меня! - Будем. Николай сел. - Почему ты скрывал это от нас? - Ещё не время, Холь, ещё не время. - Ну, да, наверное. За окном лаяли собаки.